30 травня 2017

«В народе это кафе называли “бутерройтбурдной”»: Ройтбурд с отрывком из новой книги об искусстве

В мае в Украине вышла книга Катерины Носко и Валерии Лукьянец «Де кураторство». Это издание посвящено вопросу кураторства в искусстве, а также взаимодействию между организаторами и художниками. Книга состоит из интервью и эссе видных украинских деятелей. Platfor.ma приводит отрывок «Де кураторства», в котором художник Александр Ройтбурд рассказывает о том, как в Украине вообще возникали тусовки вокруг искусства.

 

 

Где-то к концу 80-х годов в Украине сложилась такая ситуация, когда появилось целое поколение художников, которые, так или иначе, понимали, какие процессы происходят в современном мире и какие механизмы в нем работают. Они мыслили себя и свою работу в каком-то интернациональном глобальном контексте, соотносили себя с мировыми тенденциями. Но это не значит, что реально так было. До сих пор украинское искусство существует больше в статусе наблюдателя, иногда наблюдаемого, не принимая живого участия.

 

В то же время не было каких-либо институций, событий, в рамках которых высказывания этих художников могли бы быть адекватно прочтены. Был Союз художников. Это была та самая иерархическая демократия, которую инициировал товарищ Сталин еще в 1930-е гг. Это была вертикаль, были устоявшиеся омертвевшие формы событий. Существовали какие-то календарные планы: на 8-е марта выставляли женщин, на 23-е февраля — картину про солдат, к съезду партии — картины про съезд, весной — молодых художников, осенью — выставки по жанрам и какие-то персоналки мэтров. Другое дело, что и западная модель как-то тоже выросла из этой шинели. Ведь к 8-му марту открыть выставку художников-женщин — это уже предтеча феминистского искусства. Но тогда оно принимало совершенно другие формы, очень официозные, в общем, не живые.

 

Никакой жизни к концу 80-х годов не осталось. Потому для того, чтобы манифестировать свою позицию и отделить себя от мертвого контекста, художникам пришлось самоорганизоваться. Так это сейчас модно называть, появилось слово «самоорганизация», а тогда еще его не знали, просто сами все сделали. Мы руководствовались великой фразой Бориса Гройса о том, что там, где западному художнику достаточно произвести некий художественный жест, то советский или постсоветский художник должен сначала обустроить площадку для жеста. И мы занялись обустройством этой площадки […].

 

 

Все художники на то время, так или иначе, были кураторами. В Одессе ситуация была немного иная, чем в Киеве. В Одессе мы довольно быстро обозначили свой круг, совсем посторонним туда был вход воспрещен, а мы сами собирались регулярно. Каждые 2–3 недели мы обсуждали какие-то вопросы искусства, творчества и дальнейшей деятельности, в том числе говорили хором о том, какой следующий проект хорошо бы сделать. А потом, когда мы с чем-то определялись, мы опять-таки все вместе или в сепаратном режиме общего собрания эту выставку проговаривали, обсуждали работы каждого участника, то есть у нас была ситуация коллективного воркшопа.

 

В Одессе у нас был квартет, в него входили: Василий Рябченко, Сергей Лыков, его жена Лена Некрасова и я. Мы жили не в вакууме и общались с другими художниками, и с остатками концептуалистской группы, и круга Валентина Хруща, к которому, в общем-то, и принадлежал Рябченко, и с какими-то маргиналами, ну и с киевлянами, разумеется.

 

 

Где-то с 1990-го года я стал ощущать, что нас очень мало (все-таки четыре человека — это очень мало). А я был, наверное, самый тусовочный из всех, и я ходил в такое кафе, которое называлось «Зося». Потом его закрыли и перенесли в «Бутербродную», которая была через дорогу, а в народе ее называли «бутерройтбурдной». Потом это все перекочевало еще через 50 метров за угол в «Зеркалку» или «Зоопарк», но в целом на этом пяточке было где-то три такие кофейные точки, где происходила тусовка. Сейчас такого нет, потому что есть Facebook, а тогда эти кафе выполняли роль Facebook’а, если надо было оставить кому-то месседж, то можно было всегда туда пойти, встретить общих знакомых и сказать: «Передайте тем-то, что я хочу их увидеть, я буду здесь в 5». И можно было считать на 90 %, что встреча состоится.

 

Там было очень много яркой ебанутой молодежи. Меня мои друзья познакомили с очень колоритным таким персонажем, его звали Дима Лигерос. Он писал очень современные стихи, хоть и странные. Тогда же я дружил с художником Люсьеном Дульфаном, и у него был сын Дима. Я познакомил этого Диму Дульфана с Димой Лигеросом, они начали что-то вместе придумывать, у них уже началось что-то совершенно не похожее на нас. Я их привез в Киев, познакомил с Савадовым, Гнилицким, Голосием. Все были в восторге, потому что эта одесская молодежь была гораздо свободнее, чем киевская, менее отягощена профессионализмом, более open-minded. Потом через этих детей я и сам начал узнавать других людей […].

 

 

Вообще у меня было такое хобби — сводить разных людей, знакомить их и смотреть, как ломаются барьеры. Так я свел, к примеру, Сергея Ануфриева с Савадовым. Наверное, именно из этого моего коммуникационного хобби и родилось желание быть куратором. Отчасти из-за того, что не было институций, меня удовлетворяющих, а отчасти из-за того, что мне было интересно сводить и привозить в Киев молодых одесситов, затаскивать в Одессу Арсена, Гнилицкого и Голосия, а потом ходить там с ними по мастерским своих друзей. И чем больше ком нарастал, тем было интересней, потому что, чем плотней бульон, тем занимательней то, что в нем варится.

 

Но я, наверное, был все же больше коммуникатором, чем куратором. Одна из важных галочек в моем послужном списке — это то, что я привез в Киев и Одессу в 1989 году Марата Гельмана. Из-за чего фокус его внимания переключился с молдавских абстракционистов на Украину. Я был в какой-то степени соидеологом первой большой репрезентации «новой волны» (украинского постмодерна. – Platfor.ma) в Москве — выставки «Вавилон». Ее, конечно, делал Марат, но моя контрибуция там была достаточно серьезной. Вплоть до того, что я под псевдонимом написал тексты о себе, Голосие и Гнилицком (только никому не говорите).