13 липня 2017

Спасибо деду за беседу: почему «Лунный свет» Майкла Шейбона стоит прочесть

Для поклонников Майкла Шейбона – лауреата «Хьюго», «Небьюла» и Пулитцеровской премии, автора неизменно смешных комиксов и детективов об эксцентричных евреях – радостью послужит не только сверхскорый перевод на русский язык его нового романа «Лунный свет», но и то, что он наконец перестал быть «Майклом Чабоном», как переводили его фамилию ранее. Однако «Лунный свет» – уже несколько другой Шейбон – более сдержанный, смиренный, кажется, даже исповедальный, но по-прежнему игривый и остроумный.

 

 

Если верить Шейбону, в основе книги лежит реальная история его деда, рассказанная стариком на смертном одре в ноябре 1989 года.  Всегда хмурому, стоическому и немногословному предку – определенно хемингуэейвскому персонажу – развязывают язык лекарства, и они вместе с внуком пробираются через затуманенные мнемонические лабиринты дедовых воспоминаний.

 

Прокручивая тусклый кинескоп памяти, дед рассказывает о потере девственности с гермафродитом, работе в разведке, изобретении достойных бондианы шпионских штучек, сражении с немцем, палящем из лука, погоне на мотоцикле за отцом ракетостроения Вернером фон Брауном, а еще об охоте на гигантского питона во Флориде, заключении в тюрьме и повальной мечте целого поколения о полетах на Луну.

 

 

С каждой страницей главный герой все больше обрастает новыми фантастическими чертами. В какой-то момент, ближе к середине книги, он уподобляется едва ли не Супермену и напоминает Форреста Гампа Уинстона Грума (в отличие от экранного Гампа, книжный добавляет к списку подвигов еще парочку, например, те же полеты в космос).

 

Не менее мифична и бабушка Шейбона – француженка еврейского происхождения, скрывающаяся от нацистского режима в лоне кармелитского монастыря близ Лилля вместе с дочкой – матерью писателя. Бабуля носит загадочную татуировку на руке, мастерски раскладывает карты Таро, почему-то прячет их от деда, а еще ложится в психиатрическую клинику, потому что время от времени видит Коня Без Кожи.

 

В один из последних дней жизни дедушка просит Майка поведать его истории. «– Забирай. Дарю. Когда я умру, запиши ее. Объясни все. Придай ей смысл. Накрути своих пижонских метафор. Изложи все в хронологическом порядке, а не с пятого на десятое, как я тебе рассказывал. Начни с ночи моего рождения. Второго марта тысяча девятьсот пятнадцатого года. Тогда было лунное затмение».

Однако Шейбон не был бы тем непоседливым писателем, если бы не сделал все с точностью наоборот. С кропотливой беспорядочностью он проводит нас причудливыми зигзагами, упраздняющие порядок пространства и времени. Дни почти завоеванной Германии сменяются двадцатимесячным сроком в тюрьме, семейные драмы – ужасами освобождения концлагерей, отрочество в Филадельфии – подготовкой в разведывательном управлении.  

 

Конечно, такая структура определяется логикой покореженной дедовой памяти, временами яркой и точной, временами выцветшей, как заезженная кинопленка. Шейбон со свойственным ему мягким фарсом водит читателя за нос, дорисовывает историю, пытается вырваться из-под диктата фактов, фетишизма заурядной реальности.

 

Пожалуй, одна из самых душещипательных сцен книги происходит в квартире матери писателя. Та достает поддернутый многолетней пылью фотоальбом, по-французски подписанный «Souvenirs» – воспоминания. Необъяснимым образом четыре фотографии бабушкиного «лилльского периода» исчезли, но Шейбон успокаивает расплакавшуюся мать, призывая ее восстановить изображения по памяти. Это и составляет главный лейтмотив всего романа – работу воображения над пробелами.

 

«Лунный свет» - ни столько история о семье, сколько попытка семьи эту историю воссоздать.

 

Последний роман Шейбона – это не только частная семейная сага, но и история, вобравшая в себя все ужасы ХХ века, в котором великая мечта прогресса переплетается с трагедией Холокоста. В романе Вернер фон Браун – нацистский ученый, создатель первой баллистической ракеты Фау-2, главный инженер подземного завода Миттельверк и концлагеря Дора-Миттельбау – становится самостоятельным персонажем, чья чистоплотность мечты о полетах в космос превратилась в конвейер смерти десятки тысяч заключенных, которые эти ракеты строили.

 

Выросший на «твердой» научной фантастике дед строит модель лунной базы длинною в обеденный стол и мечтает основать с женой и дочкой первую космическую колонию. А пробираясь через проволоку Второй мировой, по-прежнему верил в невинность фон Брауна, воображая, как будет колесить с ним на мотоцикле и вместе вынашивать планы о полетах к небесным телам. Казалось бы, невинный технократ на деле оказывается штурмбаннфюрером СС, закрывающим глаза на зверства над заключенными-строителями.

 

Шейбон ставит вопрос: «Чего стоят полеты в космос, добравшиеся до своей цели по лестнице из костей?».

 

Горькая ирония состоит в том, что жюль-верновские мечты о полетах на Луну обернулись банальной инженерией войны, а Фау-2 – извращением, направленным на истребление, которое, к слову, себя не оправдало: на двух убитых ракетой лондонцев приходилась смерть шестерых заключенных концлагеря. «Оказалось, что Фау-2 – не способ освободить человеческий дух от оков гравитации, а лишь предлог заковать его в новые цепи», – горько вспоминает дед. Неудивительно, что в «Лунном свете» вспоминается постмодернистский роман «Радуга земного тяготения» Томас Пинчона, также посвященный ракетам и их кровавой подноготной. 

 

Но, несмотря на все ужасы, прекрасно в романе то, что сквозь сорванный взрывом танковый люк, через крошечное окошечко тюрьмы, на бегу или изнемогая на коленях, в Филадельфии, в Нордхаузене или во Флориде дед Шейбона все-таки смотрел на звезды и свет Луны. Такой далекий и такой близкий.


comments powered by Disqus